Госсовет Татарстана внёс в Госдуму законопроект, который предлагает жёстко ограничить распространение так называемой «обвинительной информации» в СМИ и соцсетях до вступления судебного решения в законную силу.
Под «обвинительной информацией» авторы предлагают понимать любые сведения, которые прямо или косвенно формируют у аудитории вывод о том, что конкретное лицо совершило противоправные, недобросовестные или вредоносные действия. Причём отдельно подчёркивается: формулировки вроде «предположительно», «по мнению», «возможно», «источники сообщают» от ответственности не освобождают. До вступления приговора в силу — только нейтральный язык, без намёков на виновность.
Параллельно законопроект предлагает отсечь и часть материалов, на основании которых вообще могут начинаться проверки. Всё, что получено «не тем способом» — скрытая съёмка, самовольный доступ, несанкционированный отбор проб, проникновение на объекты с ограниченным доступом, — использоваться не должно. За нарушение — штрафы вполне взрослые: для граждан до 300 тысяч рублей, для должностных лиц до 700 тысяч, для юрлиц до 2 миллионов. Причём отвечать будут все сразу: и автор, и журналист, и редакция, и учредитель.
На бумаге всё выглядит красиво. Честь. Доброе имя. Презумпция невиновности. Но если читать этот текст не как пояснительную записку, а как будущую практику, картина вырисовывается, мягко говоря, занятная.
Потому что тогда у нас нельзя было бы писать не только о спорных бизнес-историях или чиновничьих скандалах. Нельзя было бы нормально писать о самых громких, самых страшных, самых очевидных преступлениях последних лет.
Нельзя было бы писать про расправу в «Крокус Сити Холле» так, как о ней писала вся страна. Потому что, если следовать этой логике, до вступления приговора в силу перед нами не убийцы, устроившие массовое уничтожение людей, а некие лица, о которых у общества якобы не должно складываться «обвинительное впечатление».
Нельзя было бы писать про убийцу Владлена Татарского — только про фигурантку дела, которая, наверное, может быть, возможно, имела некое отношение к взрыву в петербургском кафе. Не убийство, не теракт, не намеренная ликвидация, а какой-то аккуратно упакованный канцелярский туман.
Нельзя было бы жёстко писать о казанском стрелке, расстрелявшем детей и педагогов в гимназии №175. Нельзя было бы писать о пермском стрелке, который устроил кровавую резню в университете. Нельзя было бы называть убийцами тех, кто хладнокровно шёл на массовое уничтожение людей, пока не закончится вся судебная процедура, все апелляции, все формальности и где-нибудь в финале не появится заветная печать.
Идём дальше. Получается, и про коррупционеров, которые тащили миллиарды у нашей армии, тоже писать толком нельзя. Не коррупционер, а, видимо, «лицо, в отношении которого имеются определённые предположения финансового характера». Не тот, кто разворовывал оборонные деньги, а «фигурант дела о возможных нарушениях». Очень интересно. То есть общество видит масштабы хищений, понимает, из какого кармана украдено и в какой момент, а публично называть вещи своими именами предлагается только после того, как бумага пройдёт весь положенный бюрократический круг.
Тогда и про резонансные дела, связанные с воровством на гособоронзаказе, злоупотреблениями, откатами, хищениями бюджетных средств, по сути, тоже нужно будет писать языком стерильного бессилия. Не украли — а «могли быть причастны к неким действиям». Не вывели — а «предположительно распоряжались средствами ненадлежащим образом». Не нанесли ущерб армии и государству — а «стали участниками юридически значимого спора». Прекрасный, конечно, стиль. Очень удобный.
А это уже выглядит не как защита презумпции невиновности, а как попытка навязать обществу язык стерильной немоты. Когда все всё видят, всё понимают, всё знают — но обязаны делать вид, будто ничего ещё не ясно. Когда убийца — ещё не убийца, вор — ещё не вор, коррупционер — ещё не коррупционер, а общество должно разговаривать с откровенной мразью в интонации пресс-релиза юротдела.
